Шадов Иоганн Готфрид

Берлин, Германия

Скульптор, график, карикатурист

В отличие от многих мастеров XVIII столетия, Шадов не был потомственным скульптором. Его предки были крестьянами, сам же он родился в многодетной семье берлинского портного Готфрида Шадова. Еще в школе он выделялся среди своих сверстников любовью к рисованию. В 1775 году в Берлин по приглашению Фридриха Вильгельма прибыл парижский скульптор Жан-Пьер-Антуан Тассар (1727-1788), чтобы возглавить придворную скульптурную мастерскую. Тассару сообщили о таланте Шадова, и он пригласил мальчика к себе. Супруга Тассара, Фелисите Тассар, художница, ученица Ф. Буше, начала с ним заниматься. Иоганн рисовал, копировал картины известных мастеров, преимущественно Ф.Буше, которого его наставница ценила особенно высоко. Одновременно Шадов начал посещать скульптурную мастерскую Тассара. Вскоре перед Шадовом встала проблема выбора: посвятить себя живописи, точнее, рисунку и гравюре, или стать скульптором. Теперь он начал много рисовать с гипсов, лепить из глины, делать гипсовые модели и учиться их переводу в мрамор. Однако в его ранних работах – бюсте Генриетты Херц – ничто еще не говорило о пластическом даровании. Тассар не препятствовал занятиям, но считал, что у Шадова большие способности к гравированию, чем к скульптуре. Учитель Шадова был мастером, воспитанным преимущественно французской иi нидерландской пластикой XVII-XVIII веков. Он был мало знаком с античной скульптурой, хотя и находился под влиянием идей И.Винкельмана. Тассар был известен своими декоративными работами, выполненными в мраморе и украшающими по сей день парки Берлина, Потсдама и Сан-Суси, а также портретами.

Вскоре занятия с Тассаром перестали удовлетворять Шадова. С 1780 года он начинает посещать Академию худорисовал, копировал картины известных мастеров, преимущественно Ф.Буше, которого его наставница ценила особенно высоко. Одновременно Шадов начал посещать скульптурную мастерскую Тассара. Вскоре перед Шадовом встала проблема выбора: посвятить себя живописи, точнее, рисунку и гравюре, или стать скульптором. Теперь он начал много рисовать с гипсов, лепить из глины, делать гипсовые модели и учиться их переводу в мрамор. Однако в его ранних работах – бюсте Генриетты Херц – ничто еще не говорило о пластическом даровании. Тассар не препятствовал занятиям, но считал, что у Шадова большие способности к гравированию, чем к скульптуре. Учитель Шадова был мастером, воспитанным преимущественно французской и нидерландской пластикой XVII-XVIII веков. Он был мало знаком с античной скульптурой, хотя и находился под влиянием идей И.Винкельмана. Тассар был известен своими декоративными работами, выполненными в мраморе и украшающими по сей день парки Берлина, Потсдама и Сан-Суси, а также портретами.

Вскоре занятия с Тассаром перестали удовлетворять Шадова. С 1780 года он начинает посещать Академию художеств, девятнадцатилетним юношей едет в Дрезден и Вену. Затем отправляется во Флоренцию, где восхищается произведениями Микеланджело и Джованни де Болонья, осматривает монументы городских площадей. Но по-настоящему Шадов проникается скульптурой в Риме, где проводит два года (1785-1787). В эту эпоху Рим становится центром классицизма. Художники и скульпторы создают свои произведения под влиянием “Клятвы Горациев” Ж.-Л.Давида и “Тезея и Минотавра” А. Кановы. Шадов поступает в частную Академию Александра Триппеля (1744-1793) – одного из последователей системы И.Винкельмана, воспитывавшего своих учеников в духе классицизма. Большую часть времени Шадов проводит, изучая античный Рим. Он много работает в Ватикане и Капитолийском музее, во Французской Академии в Риме, поддерживает тесные связи с французскими художниками. Здесь он знакомится с А.Кановой, и это знакомство перерастает в тесную дружбу, длившуюся на протяжении всей жизни. Шадов принимает участие в Конкурсе Балестры, где выставляет свою, ныне утраченную, группу “Персей и Андромеда”, выполненную в терракоте, и получает за нее золотую медаль. Глиняная статуэтка Ахилла, выполненная в Риме в последние годы пребывания там Шадова, свидетельствует о том, как далеко он ушел от Тассара под влиянием античных памятников в ощущении пластики форм и трактовке материала. Стройность пропорций фигур и удивительно мягкую проработку модели он заимствовал из греческих оригиналов. В Берлине становится известно о таланте скульптора. В 1786 году в письме к сыну мать Шадова сообщает о посещении министра фон Хайница и пишет: “Я была горда тем, что он хотел видеть твою мать”.

Когда скульптор возвращается в Берлин, его избирают постоянным членом Академии, а после смерти Тассара Шадов заменяет его на посту директора всех официальных скульптурных работ и становится главой придворной скульптурной мастерской. С этого времени и на протяжении почти сорока лет Шадов завален заказами. В свою мастерскую он привлекает шестнадцать помощников, чрезвычайно много работает сам.

Архитектурные работы в Берлине в это время возглавляет архитектор К.Лангханс, чья деятельность составила целую эпоху. Начинается сотрудничество двух крупнейших немецких мастеров конца XVIII века. Шадов создает множество рельефов для фасадов берлинских зданий. В конце 1780-х годов Лангханс сооружает Вранденбургские ворота, стремясь соединить в одном здании афинские пропилеи с римской триумфальной аркой. Для Бранденбургских ворот Шадов выполняет квадригу коней, а затем дополняет ансамбль ворот статуей Марса, ставшей символом немецкой столицы. В ней ощутимо влияние образов Микеланджело и античной статуи “Арес” с виллы Людовизи.

В 1780-1790-е годы Шадов создает свои лучшие произведения. Среди них надгробие юного графа фон дер Марк, находящееся в церкви Доротеи в Берлине. Здесь он отказался от помпезности барочных надгробий и создал произведение, полное сдержанной печали и скорби в духе высокого классицизма, где четкость и благородство силуэтов создаются ритмом линий и сопоставлением плоскостей. Надгробие состоит из саркофага и нескольких фигур, выполненных над ним. На саркофаге Шадов поместил фигуру словно уснувшего мальчика. “Прекрасный мальчик свеж, как утренняя роса”, – восхищенно сказала о нем Каролина Шлегель.

Одной из ведущих в творчестве Шадова является тема прекрасной женщины. Он выполнил бюст своей жены Марианны, привлекающий мягкостью характера и одновременно тонкостью душевного склада. На протяжении своей жизни скульптор создавал портретные бюсты, наполненные внутренним напряжением и сдерживаемой экспрессией, отличающиеся благородством и интенсивностью духовной жизни.

Одним из прекраснейших образов среди женских портретов XVIII века является скульптурная группа Шадова “Принцессы Луиза и Фредерика”. Работая над ней, скульптор выполнил сначала отдельно два бюста, а затем модель группы, которую выставил в Берлинской Академии в 1795 году. Она вызвала целую волну одобрительных и восторженных откликов. Трактовка портрета сестер не имеет аналогий в искусстве конца XVIII столетия. Она нова по замыслу. Старшая сестра, Луиза, обняла Фредерику за плечо, та прильнула к ней, словно поддерживая сестру. Контрапост, в котором дана фигура старшей из сестер, смело примененный здесь Шадовом, – одно из достижений этой скульптурной группы, заимствованное в античной пластике. Не случайно она так напоминает терракоты Танагры и близка греческой пластике. По композиции эта скульптура близка также античной группе “Купидон и Психея”, которую Шадов изучал в Капитолийском музее в Риме, и отчасти античной группе “Три грации”, которую через двадцать лет после Шадова интерпретирует также и его большой друг А.Канова. Тема дружбы, духовного единения, которую Шадов воплотил в этом произведении, предвосхитила многие образы немецких романтиков начала XIX века. В работе над воплощением скульптуры в мраморе Шадов использовал труд своих помощников. Обработку мягких складок классических одеяний он доверил Клоду Госсо, а сам сосредоточил усилия на выполнении и пластической проработке лиц обеих сестер. Группа стала одним из лучших произведений немецкой пластики второй половины XVIII века, ее появление рассматривалось как событие в культурной жизни Берлина и позволило фон Хайницу назвать Шадова крупнейшим скульптором своего времени.Шадов был известен не только как скульптор, но и как талантливый график. Это другая сторона его дарования. В течение всей жизни он работал над серией портретов близких родственников и друзей, создавал карикатуры на наполеоновскую армию и политические события Европы начала XIX столетия. Большой интерес представляет и литературное наследие Шадова, его письма и дневники. Хотя мастер продолжал работать до 1830-х годов, его поздние работы не так значительны, как ранние. Свои лучшие произведения он создал именно в XVIII столетии. Деятельность Шадова тесно связана с ростом Берлина, превратившегося в один из крупнейших городов Европы, в оформлении которого такое важное место занимает скульптура прославленного мастера.

Использованы материалы статьи С.Морозовой в кн.: 1989. Сто памятных дат. Художественный календарь. Ежегодное иллюстрированное издание. М. 1988.

http://hronos.km.ru/biograf/schadov.html
Иоганн Годфрид Шадов о Петербурге
Статья П. Эттингера

(P. Ettinirer: J.G. Schadow et ses souvenirs sur la Russie).

(По материалам ежемесячника для любителей искусства и старины «СТАРЫЕ ГОДЫ», март 1912 г.

В январе 1791 г. прусским королем Фридрихом Вильгельмом II издан был указ о постановке памятника, в виде конной статуи, его великому предшественнику Фридриху II. Для этой цели назначен был конкурс, и уже в мае того же года в берлинской Академии Художеств состоялась выставка проектов и моделей памятника. Выбор короля пал на проект Шадова, которому и поручено было приступить к исполнению его. Иоганн Готфрид Шадов (1764–1850), после трехлетнего пребывания в Риме, в 1788 г. был назначен ординарным членом Академии Художеств (впоследствии он стал ее директором) и уже успел обратить на себя внимание исполнением прелестного надгробного памятника юного графа фон дер Марк, побочного сына Фридриха Вильгельма. Бронзовую статую памятника Фридриху Великому предполагалось отлить в Берлине и, так как Шадов был мало знаком с техникой металлического литья вообще, король поручил скульптору для ее изучения поехать в Копенгаген и Стокгольм.

В августе 1791 г. Шадов отправился в Стокгольм, откуда, по совету прусского посланника фон Брокгаузена, воспользовавшись удобным случаем, отправился в Петербург, где в то время отливалось несколько крупных статуй.

О впечатлениях от двухнедельного пребывания на берегах Невы Шадов рассказывает в воспоминаниях, изданных в 1849 г.

Скромному жителю вполне еще провинциального в то время Берлина, прежде всего, бросается в глаза необычайная роскошь екатерининского Петербурга. Бережливого немца пугает страшная дороговизна петербургской жизни и в письме к жене[3] он жалуется на то, что ему придется выйти из бюджета, что нет возможности ходить пешком в этом слишком разбросанном городе, где, вдобавок, это сочлось бы неприличным для иностранца. Несмотря на желание устроиться поэкономнее, ему приходится, по совету советника прусского посольства фон Вегенера, нанять парный экипаж, ибо только таким образом возможно без замедления делать визиты, осматривать художественные коллекции и посещать мастерские. С другой стороны, Шадов отмечает широкое гостеприимство русских и сообщает жене, что он почти ежедневно получает приглашения на обеды. Для скульптора, стоявшего перед задачей создания монументального памятника, фальконетовский Петр, конечно, представлял здесь наибольший интерес, и Шадов о нем отзывается, как об единственном значительном произведении среди публичных памятников Петербурга прибавляя, что только в металле можно было без риска осуществить такое смелое предприятие. Очень метко замечает Шадов по поводу памятника, что, если во Флоренции вокруг Палаццо Веккио сгруппировано слишком много мраморных изваяний, теснящих друг друга то в Петербурге, наоборот, большой размер площади вредит памятнику Петра, который вследствие этого, при всей своей колоссальности, относительно мало выделяется.

Осматривает Шадов также императорские дворцы в окрестностях Петербурга, из которых Петергоф производит на него наибольшее впечатление. В садах Царского Села поражают его многочисленный копии со знаменитых скульптур, свидетельствующие о большой любви императрицы к искусству и той легкости, с которой огромные средства здесь расходовались на произведения искусства. Не менее внушительным показалось ему в Академии Художеств множество образцов скульптуры и живописи, превосходящих, по его мнению, подобные собрания в других государствах. В скульптурном классе Академии художник наблюдает учеников при лепке с натуры и некоторые ему кажутся многообещающими талантами.

Зато Шадова удивляет крайне малое количество скульптурных работ новейших и современных художников. По этому поводу им высказывается предположение, что, быть может, недопущение статуй в православные церкви препятствовало развитию в России скульптурного искусства. Но дальше он приходит к выводу, что причина лежит в отсутствии в Петербурге настоящей скульптурной мастерской, где ученики имели бы возможность обучаться техническим приемам искусства. Единственная современная русская скульптура, упоминаемая Шадовым – мраморная фигура Екатерины II, работы Мартоса[4] в Таврическом дворце, где она, среди зелени, помещалась в отдельном храме. Статуя сухо характеризуется, как произведение, не оставляющее следа в памяти.

Кроме осмотра достопримечательностей, берлинский академик делал много визитов и завел разные знакомства. Он был любезно принят престарелым президентом Академии Художеств И.И. Бецким, равно графом А.С. Строгановым, который ему показывал свою картинную галерею. Осмотрены были еще дворцы кн. Безбородко и гр. Остермана. Тщетно Шадов разыскивал гравера Г.И. Скородумова, которого ценил за его гравюры с картин Анжелики Кауфман. О нем ему в Петербурге сообщили, что мастер совсем забросил резец с тех пор, как императрица ему назначила пенсию в 1.500 р. Не застал Шадов и скульптора И.П. Прокофьева, которого он знал лично со времени пребывания последнего в Берлине. О Прокофьеве Шадов, неизвестно из какого источника, сообщает, будто бы он, по возвращении из-за границы, открыл в Петербурге торговлю… пуншем!

Очень радушный прием встретил берлинский скульптор у иностранных художников Петербурга, во главе с Кваренги, которого называет «чем-то вроде второго Палладио» и у которого находит счастливое соединение добродушия зажиточного итальянца с «nobilita moscovita». У г-жи Кваренги он восхваляет ее «tanta grazia» венецианки. Не менее понравился Шадову другой архитектор, Тромбара, составляющий со своей супругой, урожденной венкой и бывшей танцовщицей, очень подходящую и веселую пару. Наконец, художник познакомился еще со своим соотечественником, медальером Карлом Леберехт, руководителем любительских занятий самой императрицы и великой княгини Марии Феодоровны по гравированию каменьев и металла. Шадов не умалчивает, что образование Леберехта очень ограничено – характеристика эта сходна с мнением о последнем гр. Ф.Ф. Толстого, – но прибавляет, что работы его, благодаря вкусу и ловкой отделке, пользуются успехом и что Леберехт является в России первым мастером, поставляющим медали, достойные такого могущественного государства. Кстати Шадов сообщает, что много лет спустя Мария Феодоровна, уже в качестве вдовствующей императрицы, по случаю назначения ее членом берлинской Академии, преподнесла последней золотой экземпляр гравированной ею медали. Благодаря содействию прусского консула Мааса, Шадову удалось быть свидетелем одного из блестящих выходов Екатерины II и присутствовать при торжественном богослужении, где он увидал императрицу, молящуюся коленопреклоненно. Равным образом он присутствовал при приеме поздравлений императрицей, где гр. Остерман представлял иностранцев.

Раздобыв все необходимые сведения касательно исполнения, постановки и стоимости памятника Петру Великому, и познакомившись ближе с литейщиком Готклу, у которого тогда четыре формы – ватиканские музы в натуральную величину – были приготовлены для отливки, Шадов распростился с Петербургом и уехал обратно в Стокгольм. Шведская столица, по его признанию, несмотря на меньшую роскошь, гораздо больше притягивала берлинского скульптора.

Сношения Шадова с Россией не ограничились одним его кратковременным посещением Петербурга, и в мемуарах его попадаются еще другие, имеющие отношение к России, сведения. Шадов состоял директором берлинской Академии Художеств в продолжение того периода, когда связи русского Двора с прусским отличались особенной дружественностью, и когда приезды русских царей в Берлин были нередки. Шадов в своих записках неоднократно отмечает посещение ежегодных академических выставок Александром I и Николаем I, приводя их отзывы о некоторых из выставленных произведений искусства.

В 1808 г. Шадов получает от кн. Куракина, тогдашнего посла в Париже, заказ на надгробный памятник одному из княжеских слуг, погибшему во время путешествия в Тильзит. Куракин снабдил скульптора соответствующим текстом надписей на русском, французском и латинском языках. О дальнейшей судьбе этого памятника нет никаких записей, и, очевидно, он не был исполнен, так как в списке работ Шадова он не упоминается.

Очень подробно описывает Шадов вступление в Берлин в 1813 г. русских войск, среди которых, конечно, казаки возбуждали наибольшее любопытство. Особенно заинтересовался ими, как и другими восточными типами русской армии, сам скульптор, так как его давно занимала идея создания альбома разных народов. Он обратился к кн. Репнину, назначенному губернатором Берлина, с просьбой о предоставлении ему подходящих для данной цели моделей – солдат, что князь охотно исполнил. Надо полагать, что хранящиеся в библиотеке берлинской Академии Художеств десять листов с карандашными набросками Шадова разных типов русской армии, часть которых здесь воспроизведена благодаря любезному содействию проф. Г. Мацковского, являются результатом пребывания русских войск в Берлине. К тому же периоду, вероятно, относится подлинный рисунок пером, известный по гравюре Ingel’a, – «Гетман Платов с казаками», – который в настоящее время принадлежит принцу Иоганну Георгу Саксонскому в Дрездене. Под 1830 г. Шадов отмечает посещение прусским королем скульптурной мастерской братьев Вихман, где, между прочим, была осмотрена глиняная модель работы Карла Вихман, представляющая Николая I. В следующем году упоминается о поездке того же Вихмана в Петербург, куда скульптор повез повторение статуи императрицы Александры Феодоровны, подлинник которой находился в круглой зале Шарлоттенбургского дворца. Шадов указывает еще, что Карл Вихман во время своего пребывания в Петербурге лепил бюсты всех детей императорской семьи.


Добавить комментарий

7 − три =