Караваев Валентин, рассказы

Портрет

Война. Июль 1944 года. Глубинка Вятской области. Унылый поселок Косино. Я, пятнадцатилетний парень, сидел на лавочке возле покосившегося, словно о чем-то задумавшегося, деревенского дома с дощатой завалинкой и выстругивал из сухого липового полена стрелы для самодельного лука, чтобы на пруду пострелять лягушек и попробовать поджарить их лапки на костре и есть, как это делают французы. Я даже где-то читал об этом… А чем мы хуже, когда постоянно есть хочется. — Эй, малый! Слышь? Где тутова выкавыренный художник живет?

Я поднял голову и увидел возле дома грязную лошадь, телегу и долговязого мужика. Он был в запыленных кирзовых сапогах, в пропотевшей грязно-серой майке, с загоревшим, обветренным и озабоченным лицом.
— Ну, я художник. И не выковыренный, а эвакуированный. И, между прочим, из Москвы.
— А что я такого сказал?! Ковырнули вас эти проклятые фашисты. С кем не бывает? Ты, что-ли, один такой? Да и вообще… — мужик спрыгнул с телеги, подошел и сел рядом.
— Ты только не обижайся. Не могу я это ненашенское слово, мать его дери, выговорить. Слышь, парень, вот ты-то мне и нужен. Весь поселок исколесил, все тебя искал. Говорят, что ты Ленина и Сталина, не глядя, по памяти, нарисовать можешь? — Приходилось, для школьной стенгазеты.
Только сейчас я разглядел, что это не мужик, а парень, с длинным узким лицом, широкими ладонями и крепкими пальцами. Он нервно тер руками колени, разом хлопал по ним, а то ковырял носком сапога землю.
— Ты, вот, друг, сделай доброе дело — запечатлей батю мово. Очень тебя прошу. Фотографов сейчас нету. Сам знаешь, время нынче какое. А ты художник! Тебе это раз плюнуть! Нет, ты не думай, я заплачу!
Он вскочил, быстро подошел к телеге, вытащил из нее мешок картошки и поставил ее возле моих ног. Тут он как-то осмелел, толкнул меня в плечо и сказал:
— Давай, парень, мигом забирай свой инструмент и поехали, а то мне до заката еще сено сгребать надо. Пересохнет, что тогда? А живу-то я тутова, рядом, за деревней Забегаи. Баранцы знаешь? Мы мигом обернемся. Идет? Я не спускал глаз с картошки.
— Идет! — сказал я и схватился за мешок, но поднять его у меня не хватило сил.
— Давай, шевелись! Лезай в окно, а мешок-то я подам!
В доме я схватил карандаши, бумагу размером в школьную тетрадь, наспех захлопнул дверь и через мгновение телега запрыгала по пересохшей и изъезженной улице, поднимая за собой, как дымовую завесу, дорожную пыль. — Как тебя звать-то, художник?
— Валентин.
— А меня Алексей. А можно просто Леха. Старшой я в доме. Таперича все на мне: и дом, и хозяйство, и еще куча братьев голопузых. Если немец упрется, загребут меня осенью на фронт. Тогда передохнут без меня мои-то, как пить дать, передохнут, маманя-то моя надорвалась нонешней зимой, когда лесину-то заготавливали. Врачи говорят, что-то у ей в брюхе оборвалось.
Лошадь остановилась возле старенькой избы. Алексей толкнул дверь в сени. В темноте я заметил прислоненную к бревенчатой стене крышку гроба, но не придал этому значения. Войдя в избу, Алексей тихо сказал:
— Маманя, привез я человека, который нашего батю изобразит.
За Алексеем в избу вошел я, она была полна народу. Кто молча сидел на лавках, кто толкался на кухне возле печки. Я поздоровался. Алексей взял меня за плечи и провел в комнату.
На широком дощатом столе стоял гроб с покойником. Я оторопел от неожиданности, а Алексей, обращаясь ко мне, спокойно сказал:
— Вот дело-то какое… батя наш скувырнулся. Правда, был он не ахти какой жилец… Кашлял сильно и задыхался. С легкими у яво что-то было, поэтому и на фронт не взяли, а броню дали, чтобы в колхозе бабами командовал. Мужиков-то всех из деревни война выгребла.
Он помолчал у гроба, а потом сказал:
— Ну, ты, давай, начинай, а я сбегаю кобыле овса брошу, ей еще работать и работать сегодня. А ты изобрази батю один раз лежачим в гробу, а другой прямо с лица.
Я сел возле покойника на табурет и начал рисовать. Когда я сделал первый рисунок, возник вопрос, как же рисовать анфас? Алексей посмотрел на меня и сказал:
— А хошь, мы яво, для тваво удобства, в гробу посадим? И все дела!
— Ой, нет, не надо, я лучше в ногах покойника на табурет встану.
— Ну, смотри, тебе виднее. А то, давай, мы с Петькой под гроб лавку поставим?
Алексей раздвинул на окне занавеску и негромко крикнул:
— Петруня, а ну быстро подь сюды!!
В избу вбежал мальчик. Алексей велел ему взять лавку, а сам приподнял гроб.
— Петруня, суй лавку под голову бате. Вот так тебе будет ловчее рисовать? — спросил он у меня и пригладил ладонью волосы у покойника.
Я встал на табурет в ногах у умершего и стал делать второй рисунок. Лицо старика выражало одновременно усталость, недовольство и какую-то озабоченность. Я старался нарисовать как можно лучше и даже покрасил лицо покойника красным карандашом. Когда я закончил рисовать, меня окружили родные и близкие умершего. Алексей взял у меня из рук рисунки, посмотрел на них, склоняя голову то влево, то вправо…
— Ну!
Я сидел и с волнением ждал, что скажут остальные родственники.
Алексей передал рисунки матери. Она взглянула на них, прижала к груди и сквозь слезы воскликнула:
— Ой! Ну, как живой! — и опять прижала к груди. Потом подошла ко мне, поцеловала в макушку и добавила:
— Спасибо тебе, сынок! Да хранит тебя Господь!
— А я-то что говорил?! — с гордостью сказал Алексей. — Самородок! Да еще из Москвы! Это вам не хухры-мухры!
Он спрятал рисунки за большую раму с фотографиями, висевшую на стене, взял меня за руку, и мы вышли во двор. Он распахнул ворота, подошел к окну и сказал:
— Маманя, вы тутова готовьтесь, а я мигом. Только художника домой отвезу.
Из окна высунулась мать и подала Алексею небольшой каравай хлеба и кружку молока.
— На, отдай парню, эвон какой тощёй, в чем только душа держится, тово и гляди с телеги свалится.
Алексей передал мне каравай и кружку с молоком, легко впрыгнул в телегу и, чмокнув, дернул вожжи.
День полыхал жарой. Всю дорогу я щипал каравай и запивал молоком. Возле моего дома он остановился. Я слез с телеги. Отдал Алексею пустую кружку. Он бросил ее в телегу на сено, протянул мне руку и сказал: — Ну, ты и самородок!! Чтобы так рисовать, каку башку надо иметь! Спасибо тебе, выручил. А то сегодня зарыли бы батьку, и никакой памяти бы не осталось.
— Да что там, это тебе спасибо за хлеб, за картошку. Мне теперь с матерью на все лето хватит. Алексей развернул телегу, а я вошел в дом, достал из-за пазухи общипанный с одного края каравай, положил на стол и стал наслаждаться его запахом. Как вдруг в окно кто-то торопливо постучал. Я распахнул створки и вновь увидел Алексея. Он толкнул мне в окно еще полмешка картошки и сказал:
— Возьми, парень, может, скоро маманька моя окочурится, ты же видел, плоха она у меня, так ты тогда не откажи, а? Алексей побежал к телеге. А у меня до сих пор перед глазами стоит его озабоченное жизнью лицо.

Нам вчера дали свободу

(Антимир государства Российского)

— И так, шельма, родит!
И продолжали считать себя самым мудрым народом в мире. А когда грянул голод, то по обыкновению они приписали это действию враждебных сил».
А пока, ура! ВОЛЯ-Я-Я!
Пришла не свобода, а именно воля! Свободе надо учиться как грамоте, с самого раннего детства.
В массе своей мы, россияне, никогда не хотели учиться. Нас бесит образованный! Для учебы нужны усилия. Нам больше нравится не учиться, а поучать, особенно «младшего восточного брата». А Запад?! Нет, больно умные! Чистенькие! Зачем у них учиться?! Не серее мы их! Им нравится порядок, дисциплина! А нам нравится воля! Все это, наверное, так. Но я все время задаю себе один и тот же вопрос. Почему Россия всегда была нищая и рабская?

«Россия, нищая Россия!
Мне избы серые твои…»
Или:
«Прощай, немытая Россия!
Страна рабов, страна господ…» и так далее.

И еще десятки русских поэтов и писателей, не говоря уже об иностранцах, с грустью и болью говорили о нищете и рабстве в России. Может быть, сам россиянин не хотел этого? Зачем жить богато? Иметь кирпичный дом под черепицей, как у европейца, амбары, широкий двор, две-три лошади, три-четыре коровы? Зачем, когда придет татарин и все отнимет. Придет князь и все отберет. Придет помещик и уведет последнюю корову или лошадь за долги. Так и жили в долг. Должны были всем, вплоть до святоши попа. Терпели и платили. Но когда терпение лопалось, то не боролись за свои права и свободу, а с диким криком отчаяния и злобы вырывались на волю, чтобы отомстить. Мстили всем! Мстили за все! За голод, за нищету, за унижение. Вот тут-то и появлялся «народный заступник» Степан Разин, который в пьяном угаре рубил головы налево и направо от Астрахани до Нижнего. И полыхали барские имения от справедливой ярости Емельяна Пугачева. Падали кресты и стонали колокола у церквей за обман прихожанина священнослужителями. Посмотрите кинохронику, и вы увидите, с какой радостью и удовольствием мстит раб своему хозяину. И в гражданской войне он «победил» не потому, что боролся за землю, фабрики, заводы и свободу, а потому что, вырвавшись на волю, мстил за всю свою нищую историю. Причем, зная, что если «победит», то за такой кровавый разгул ему ничего не будет. Поэтому он жаждал, чтобы к власти пришел такой же раб, как он. А раб не может быть свободным. Он может быть либо холуем, либо хамом, потому что путает свободу с волей. Один Н.С.Хрущев чего стоит. Странное дело, Раб, дорвавшийся до власти, почему-то кичится своим нищим прошлым. Он с гордостью говорит: « Я вышел из бедной семьи! Я нигде и никогда не учился! В детстве я пас свиней, а вот теперь я глава государства». И все рады! Наш человек у руля! Такой же, как и я! Даже патриотизм у нас какой-то особый. Опять же М.Е.Салтыков-Щедрин писал примерно так: «Русский человек за всю свою историю всегда ПУТАЛ пламенную и страстную любовь к отечеству с любовью к начальству». Вот, оказывается, откуда у нас культ царя, вождя и начальника. Начальник для нас все! Он второе лицо после Бога! Он может казнить или миловать. Облагодетельствовать или пустить по миру. Вот и говорят начальники с гордостью о терпеливом русском народе, приписывая ему высокую сознательность, а на самом деле нами правит страх. Страх перед начальством, страх перед завтрашним днем. А поэтому, унижаясь, мы у всех все просим. У начальников, правительства, у вождей, даже у Господа Бога. — Дай, Господи! Помоги, Господи! Спаси, Господи! — А вы слышали когда-нибудь от молящегося: «Господи, а как Ты Себя чувствуешь? Болят ли у Тебя руки и ноги от ран? Не кровоточит ли шрам на Твоем теле?» — Нам нет дела до самочувствия Господа! Мы настойчиво просим: — Дай! Дай! Дай! А если не поможешь, не спасешь, то посшибаем кресты! Разрушим храм! И загуляет опять кроваво-красный петух отмщения по всей Руси Великой!

И еще одно биологическое явление меня удивляет и поэтому с трудом поддается уразумению. Это жажда власти. Можно утолить чувство голода обильной едой. Можно упиться водкой до потери сознания, но утолить жажду власти невозможно. Чем больше ты ее имеешь, тем больше хочется. И только страх наказания даже за самые малые преступления перед своим народом может сдерживать эту жажду власти. Любопытная вещь. Представьте себе, что стул Президента, к которому так рвутся жаждущие власти, одновременно является и электрическим стулом, подключенным к БРАТСКОЙ ГЭС. И все «братские» народы России во имя своих интересов внимательно следят за сидящим на этом стуле. Чуть что — и дорвавшийся до власти уже покойник. А потом пусть его с почестями хоронят хоть у Кремлевской стены. Интересно, много ли будет желающих сесть на этот стул. Снимая фильм «История одного города», однажды я увидел на Красной площади поразительный образ «жажды власти». Над звездой Спасской башни кружились десятки ворон, и каждая хотела хоть на одну-две секунды сесть на самую ее верхушку. Так они часами, сталкивая друг друга, боролись за эту верхушку. Удивительное зрелище! А в Кремле в это время шел очередной съезд депутатов Верховного Совета. К сожалению, этот образ не вошел в картину. Ежедневно борющиеся за власть кричат: «Давайте вести себя цивилизованно!». Смешно, в нецивилизованной стране… Этого же не может быть никогда. А вот позаимствовать хороший обычай у нецивилизованных племен мы могли бы. В период кризиса или вражды между племенами они призывают своих вождей на совет для поиска мира. Если же вожди не могут договориться между собой и война неизбежна, то народы этих племен убивают их как неспособных управлять племенами. Потом их с почестями съедают. А после трапезы выбирают себе новых вождей, способных найти путь к миру и дружбе между племенами. Возможно, это легенда, но мудрая легенда.

Я думаю, что, перейдя через нынешний кризис, Россия в будущем будет жить относительно сытно, но она никогда больше не будет той Россией, какой была в 19-ом веке. Она прошла свой духовно-творческий пик. И это естественно. Чудес не бывает. Греция никогда больше не будет той Грецией, которой восхищался и которую изучал весь мир. Не будет «Эпохи Возрождения» и «Древнего Рима», «Великого Китая» и загадочного, как сфинкс, Египта. Будет богатейшая объединенная Европа, но никогда не будет божественной музыки и божественной архитектуры. Эти страны и народы тоже прошли свой ПИК. Бог, в лице мудрой Природы, или Природа в лице Бога давала разным народам и странам проявить себя в тот или иной отрезок исторического пути. Будут «штучные» гении в новых поколениях, но они не будут сколько-нибудь заметно влиять на духовный мир народов и стран, так как техническое развитие человечества приближается к «скорости света», а духовность развивается по законам познания истины. А оно не может быть поспешным, тем более стремительным. Больше того, духовное развитие должно иметь непрерывную связь времен. А она катастрофически исчезает, особенно у нас, в России. У нас пропадает чувство прошлого, настоящего и будущего. Мы стали походить на кочевников, которым некуда возвращаться. Они, кочевники, жили только настоящим. Пришел, отнял, съел, вытоптал, оставил после себя пустыню, вновь перекочевал, завоевал, отнял, съел. Кочевник никогда не мог построить собор Святого Петра ,или Собор Парижской Богоматери, или Собор Святого Марка и сохранить его для потомков. Зачем? Вся жизнь укладывалась только в настоящее: пришел, отнял, съел, расплодился. Кочевник не мог родить ни Толстого, ни Гете, ни Шекспира, ни Рублева, ни Пушкина, ни Рафаэля, ни Баха, ни Моцарта. Вот почему и утрата у нас чувства прошлого есть признак гибели нации и государства. Страна и народ останутся, но это будет уже другая страна и другой народ. А сегодня, в этот кризисный момент, когда мы мечемся в поисках не только выхода из тупика, но и спасения самих себя, к нам приходит УГРЮМ-БУРЧЕЕВ. Но он приходит не один, а с «Железным Феликсом». И мы будем рады этому приходу. Наконец-то у нас вновь есть «ТВЕРДАЯ РУКА», которая наведет в стране порядок. А если Угрюм-Бурчеев задержится, то мы позовем его сами: — Приди, спаси нас и воладай нами!

Благодетель

В небе пахло ранней весной. Вдоль длинной очереди в мавзолей, суетливо и бестолково, с маленьким букетиком цветов, ходила маленькая сухонькая старушка, лет восьмидесяти, и у каждого спрашивала:
— Люди добрые, скажите, где тутова могилка Клима Ворошилова?
Кто-то ей рукой показал на мавзолей. Она, кланяясь, поблагодарила и засеменила к мавзолею.
Возле невысокой ограды, с безразличным лицом, в сапогах и черной короткой шинели, взад и вперед прохаживался молоденький милиционер.
— Сынок, ты уж прости меня старую.
Милиционер приложил руку к козырьку фуражки и сказал:
— Я вас слушаю, гражданка.
— Сынок, будь добр, где тутова могилка Клима Ворошилова?
— А в чем дело?
— Да вот на Пасху хочу помянуть маво благодетеля добрым словом и цветочки положить. Без яво помочи мы все, как мухи, передохли бы, ей-богу! Царство ему небесное.
Милиционер развернулся и опять пошел вдоль ограды к Историческому музею. Старушка, стараясь не отставать, засеменила за ним.
— Понимаешь, милок, мой-то паразит пил как буйвол, хоть ведро, хоть два поставь, все сожрет. Уссытся, а не отлипнет. — Гражданочка, я на службе, мне не положено с вами долго вести разговоры.
— А ты не веди, сынок, не веди! Ты слушай!.. А у меня, акромя его, паразита, на руках ищо пятеро было. Младшему-то всего три годка, и все без порток… Я с утра рассую их по яслям да детским садам, а сама на работу вагонетки с железной стружкой таскать на свалку. Кунцевский игольный завод-то эвон какой длиннющий. Приползешь домой, а он уже посередь комнаты ссаный развалился. Дети в соплях, голодные ревут:
— Папка всю картошку съел…
— Бабуля, понимаете вы или нет? Не положено мне, я на посту!
— А я че, сынок, тебе плохого сделала? Я только хочу радостью с тобой поделиться! Клим-то, Ворошилов, какое доброе дело сделал! Задавил маво алкоголика… Случайно, конечно, врать не буду, но в самый раз под праздник Октябрьскую. А тот год холодно было. По шасейке уже снежок бегал. А мой-то, гунявый, возьми и выть на дорогу пьяный. А Клим-то, видать, на праздники домой, на дачу возвращался. Вечером дело-то было, темно на дороге. Ну, он его и шибанул как следовать. До войны дело-то было. Машина, не то что сейчас, остановилась. Смотрють, а он уже того. Другая машина увезла маво куда-то, а Клим Ворошилов дальше поехал. Это мне очевидцы рассказывали. Ну, я перекрестилась и подумала: «Черт подсунул, Господь взял. Так тому и быть, прости, Господи, грехи наши тяжкие».

Милиционер остановился, внимательно и ласково посмотрел на старуху.
— Ну а дальше что? — спросил он.
— А дальше, сынок, не поверишь… Счастье на меня, как манна небесная свалилась! Вызвали меня, вот где-то тутова, в большой серый дом. И начальник, с орденом на груди, сказал, что мне за мужа и на детей, от Клима Ефремовича Ворошилова полагается пособие, помощь, значит, до совершеннолетия детей по тыще сто рублей на одного ребенка и пятьсот рублей один раз за мужа. Ну а хоронить я ево должна сама. А на завод они бумагу послали, чтобы мне поболе площадь подыскали. Ты не поверишь, сынок, я тут у начальника чуть памятства не лишилась! Так на стул и брякнулась! А начальник поднял меня, дал бумагу, заставил расписаться и проводил на улицу. Так я, за сваво пьяницу, богачкой стала. Детей на ноги поставила, себе, первый раз в жизни, туфли купила. Веришь? А то все в пудовых робах ходила. Сейчас у младшенького гощу, тута, в Москве. Христос Воскресе, сынок! Нынче-то Пасха. Вот и приехала Клима Ворошилова помянуть. Без него мы померли бы все. Ей-богу, померли. Благодетель он наш. Царство ему небесное. Пусть земля ему будет пухом! Сынок, а как цветочки-то положить? Может уважишь старуху?


Leave a Reply

three × 1 =