Розанцев Валентин

КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ СТАРОГО СМОТРИВОБА, интервью с Валентином РОЗАНЦЕВЫМ

Смотривобов у нас в «Комсомольце» семеро. Однако встречаются братишки и вне редакционных стен. Сегодняшний наш собеседник — редактор журнала «Утюг» Валентин РОЗАНЦЕВ. Иллюстрирует себя сам.

—РАССКАЖИТЕ. пожалуйста, как начиналась альтернативная отечественная карикатура соц-арта? Какие у вас корни, связи, история? Как начинали? Как складывались взаимоотношения с официозом?
— Я не совсем понимаю сам этот термин—соц-арт, все было проще. Карикатура бывает социальной, экономической, политической — какой угодно. «Крокодил», например, — это карикатура, за которую платит деньги тот самый аппарат, который курирует этот журнал. Карикатуры о том, насколько у нас плохие дороги, сломанные коровники, пьяницы-прогульщики, — весь набор заезженных тем. которые разрешены, продиктованы и добросовестно отрабатываются. Думаю, на своем уровне они это делают честно.

Карикатура та — если хочешь, называй ее «соц-арт» — чуть-чуть помоложе, чем крокодильская, эта волна возникла в начале семидесятых годов, когда появились такие малознакомые имена, как Бахчинян, Песков, Иванов, Макаров, чуть-чуть позже — Феликс Куриц, еще чуть позже — Розанцев, Тюнин, потом Златковский, Смирнов, остальные. Но семидесятые начинались с «Литературной газеты». Карикатура того периода была рождена польской школой. «Шпильки» к нам приходили регулярно, это была одна из питающих сред. Второй привходящий момент— косяк международных конкурсов. Притом что у нас в это время не было ничего — в лучшем случае «Крокодил» проводил раз в три, в четыре года «Сатиру в борьбе за мир», где собиралась обычная нормальная карикатура: кровавые псы империализма, голуби мира… Другого не было. «ЛГ» была замечена югославами, и они, а за ними и габровцы, и другие начали активно присылать конкурсные приглашения. Если первые посланные картинки шли «на ура», то потом — таможня, почтамт, душиловка, петли всякие, возвращение работ, не пропускали, теряли, задерживали. Хотя никто не понимал, зачем, почему — вроде, как не положено, вроде бы там работали какие-то инструкции.

— Посылались неопубликованные работы?
— По-разному. Они в тот период и были-то еще никакими. Не было поначалу запала сатирического, награждали нас за графику. Взять Виталия Пескова, Теслера Олега — поначалу это просто шутки были непритязательные. Выпадала фамилия Бахчинян, потому что он был позлее, поострее, постарше всех.

— Фамилию слышу впервые.
— Так получилось, что он уехал — может быть, потому, что и был злее, острее, серьезнее. Там дела своего не бросил, и сейчас заметная фигура в искусстве. Но настрой у него явно антисоветский.
А все остальные играли в нормальную прилежную карикатуру. Они как бы набирались опыта — авторского и опыта взаимоотношений с редакторами. Это самая большая беда — редакторы. Нового знака многие из них не понимают доселе, а если понимают — не принимают. Редактура до сих пор не готова к большинству картинок.

— Как вырабатывалась эта знаковая система, обобщение?
— Первую картинку я посылал в Югославию. Тема была — «Охота и рыболовство», какая уж тут соц-карикатура? Но, получив впервые в жизни зарубежный каталог, увидел, как работают другие. Многие из наших начинали ориентироваться на Адольфа Борна, Власту Забрански, других…

— По теме «Охота и рыболовство»?
— Нет, уже появлялась социальная тематика. Югославы предлагали конкурс «Человек и город», «Куда идешь, человек?» — тут уже шутками не отделаешься. Набиралась касса — и знаковая, и смысловая.

— И какие были успехи?
— Хотим мы того или нет, мы все равно были воспитаны на той самой карикатуре, которая присутствовала в наших печатных органах: матросы с дельфинчиками на поводке, пива нет, трамплинисты, бесчисленные острова, углы…

— В смысле?
— Идет человек, а за углом ждет кто-то… — это целая серия. Как-то Феликс Куриц (он тоже уехал) предложил поучаствовать в канадском конкурсе. Простейшее условие: карикатура должна быть опубликована в печати в этот год. Я был газетным художником, только что перешел из «Московского комсомольца», где заведовал отделом иллюстрации, в «Индустрию», имел огромное количество публикаций. Начал листать свои подшивки, и вышло, что послать-то нечего. Я был точно такой же художник, как все остальные «крокодилы»! Было стыдно, что из двухсот-трехсот публикаций не мог найти на нормальном человеческом языке хотя бы одну работу. В тот момент, когда я понял, что занимаюсь фактически газетным онанизмом, рисовать перестал вообще, года на полтора. Надо было думать, что же у тебя в черепной коробке, что ты можешь сказать, — или ты просто занимаешься получением гонорара за графическую затычку на полосе?
После паузы послал работы на несколько конкурсов, и вдруг получил премию. Все эти ребята околокрокодильские меня пинали ногами, а тут, оказывается, тебя замечают и к твоей работе относятся уважительно…

— За что пинали-то?
— Думаю, тут даже не было личностных отношений, противоборство органов, скорее всего. Вот возникла «Литературка» со своими «чудаками», условными символами, знаками, почти «друдлами» — был такой жанр графического фокуса, даже по телевидению дядюшка Друдл выступал: дерево и четыре лапки — что такое? Медведь лезет на сосну. Круг большой с двумя полосочками — это мексиканец на велосипеде, вид сверху. «Друдл»—школьная забава, графические упражнения — а наши «крокодилы» переместили то же отношение на… песковский, предположим, рисунок «Барахло!». Они не просто декларировали, но и брали на себя роль судей. «Крокодил», например, собирался в Доме культуры «Правды», куда приглашал Пескова с тем, чтобы выразить ему отеческое неудовольствие и заклеймить позором. Скажем, мы проводили выставку в Доме художника, на которую пришел крокодильский главный художник Андрей Порфирьевич Крылов. Пришел сечь! За что? «Не умеете рисовать». «Не умеете думать». «Вообще антисоветчики». Потом на собрании изовождей этой конторы мне было сделано совсем смехотворное заявление если ты не одумаешься, если не перестанешь с ними сотрудничать (с кем?!), мы не разрешим тебе печататься в «Крокодиле». А они мне и не разрешали, а я к ним и не ходил. Накидывание на себя ватника с «героем» в петлице — вот что они собой представляли.

— А как дела сейчас?
— Сложно… Помню, венгр Каян Тибор пытался классификацию карикатуры создать, у него получилось где-то за двадцать направлений — от черного юмора до памятной карикатуры. Многие разновидности из нашего обихода выпадают начисто. Тот же черный юмор, он же юмор висельников. У нас этот жанр и не развивается никак, потому что считается неприличным, что ли, отрубать на картинке голову, ноги, вешать кого-то…

— В старой книжке Евгения Самойлова «Карикатура. Карикатурист. Читатель» автор признается, что вообще черный юмор не понимает, но, тем не менее, относит за счет тления и распада буржуазной культуры.
— Ну это трудности Самойлова. Скажем, в Штатах я видел в студенческом городке огромные куклы президентов. Спросил у переводчицы, что это такое, она подошла и врезала кукле ногой по голове. Такой обычный антистрессовый подход, разрядка. И вся эта ветвь представляет собой нечто схожее. У нас же, если кровь — значит, призыв к чему-то, если висельник — значит, не уважаешь человека. Существует огромное количество тюремного юмора, который никак у нас на полосу не попадает; считается чем-то неприличным. Но тюремный юмор — это как эстетика необитаемого острова. Реакция человека на замкнутое пространство — вот и все.
Обычно такая работа зависит и от интеллекта, и от воспитания, и от того, несколько здоров человек или нездоров. К черняшке приходят, как правило, не очень здоровые люди — физически, нравственно. Это, наверно, нормальное самовыражение, но я бы лично таким заниматься не стал: неинтересно. Была у меня всего одна картинка с висельниками — да и та не черная, а, скорее, социальная: перетягивание каната, оба конца которого заканчиваются петлей, и если одна сторона, перетянув, выигрывает, она вешает кого-то с той стороны. Надо просто задуматься, к чему приводит такое сверхконфликтное противоборство.

— Может быть, смысл как раз в равновесии?
— Как правило, кто-то побеждает. И в жизни таких примеров немало… Можно говорить о «крокодилах» и их отношении к молодой карикатуре — они спокойно вешали молодых.

— А что с эротическими картинками? В воронежском каталоге редакция не решилась опубликовать работы победителя конкурса эрот-карикатуры — только его радостную физиономию…
— Стоило ли ждать чего-то иного? У нас на эротическом рисунке возник конфликт с Детским фондом, с которым вначале были очень хорошие отношения. Объявили благотворительный конкурс «Враг не дремлет. СПИД не спит», и на первой полосе у нас оказалась голая дама, которая была воспринята нашими друзьями как оскорбление всего Детского фонда: мол, вы такую порнографию печатаете, да еще про нас что-то рядом говорите. Я думаю, с этим мы еще не раз столкнемся в ближайшее время.
Вынуждены были открыть в «Утюге» рубрику «Наш политклаб» — потому что у нас сегодня нет политической карикатуры вообще. Исчерпана. Вчера было ясно: были кровавые псы, их надо было оплевать, поставить на место и объяснить всему миру, что от них все зло и происходит. Сегодня это кончилось, а нового нет. Появился край. Сегодня можно, предположим, нарисовать нашего первого лидера…

— Ой ли?
— Ну почему же… Вот, к примеру, на выставке в Вильнюсе…

— А, нарисовать… Не опубликовать, а нарисовать…
— На выставке «Хомо советикус» три четверти заноз было посвящено Горбачеву, Ленину, Марксу, серпам-молотам, кремлевским стенам — значит можно! А получается что? Что стереотип делания карикатуры так и сохранился — только теперь огонь поворачивается в другую сторону. Скажем, я редактор «Утюга». Захотел бы я печатать картинку Златковского, где Горбачев держит герб Союза в руках, а на нем вместо республиканских флагов,— ленточки c надписями «Горби, Горби, Горби»? Да никогда! Не потому, что я боюсь гнева, предположим, Политбюро. Что они могут сделать? — ну закрыть «Утюг», если мы позволим напечатать какие-либо оскорбительные выпады. Но только в чем тут сатирический лист? Ни в чем. Бессмыслица, злобливая бессмыслица.

— А старым оружием нельзя пользоваться; «ты кровавый пес империализма» — «а ты кровавый пес коммунизма»
— глупость! Мы открываем рубрику в надежде на новые мысли, новые подходы. Ведь «Известия» от нас все время требуют: «Давайте политику!». А какую? Как? Никто не готов! Знамена, ведущие в пропасть, вытаптываемые ногами, закрывающие глаза, срамные места — это же примитив. Вот она, школа. Вот оно. наследие вождей карикатуры.
А скажем, «Коммунизм» (того же Златковского), из которого выпали три буквы и получилось «комизм» — хоть и литературная картинка, но она придумана, это смешно. Или плакат «ГАСНСТ» — это находка, баловство на хорошем уровне. Но у него, к сожалению, перевешивает просто злопамятность.

— Но, возможно, если бы ему позволили публиковаться, он бы очень скоро от этого ушел?
— Может быть… Хотя весь этот вопрос с публикацией… Я, например, нарисовал, не слишком много того, что считаю достойным (помимо всей этой газетно-журнальной штамповки), что считаю творчеством, что было отмечено премиями, — практически все было опубликовано. Не печатали «Известия» — отсылал в Эстонию, не эстонцы, так Литва, Новосибирск. Еще в середине 80-х там опубликовали мою баррикаду, противостоящую маленькому человечку за канцелярским столом.

— Потом это «Огонек» печатал?
— Да, «Огонек» печатал как кусочек выставки, которую мы везли в Штаты. Но новосибирцы дали ее к юбилею Октябрьской революции, с цитатой из Шатрова, с очень смелой шапкой. Я когда увидел — вот стереотипы работают! — подумал: им же по башкам надают так! А никто и не давал — и не надо. Если уж не совсем-то глупая…

— Чем сейчас занимается руководимый вами Центр юмора?
— Ситуация следующая. Бельгийцы проводят конкурс в каком-нибудь маленьком бельгийском Бердянске — и сто советских художников, получив информацию, посылают туда рисунки. Посмотрев каталог, вижу: пять итальянцев, один заблудший американец, двадцать бельгийцев (на Родине все же) — и сто советских! Зачем? Так вот я очень хочу, чтобы у нас были престижные конкурсы. Чтобы эти самые из Бердянска хотели у нас участвовать. Поэтому мы издаем «Утюг», учреждаем свою стипендию (первый лауреат — Игорь Пащенко), свои большие премии — конечно, 5000 рублей не 5000 долларов, но все же немало, Я заработал свои 5000 — я свои и отдаю. Такого у нас никогда не было. Значит, чуть-чуть становимся лучше.

Беседовал Егор ДЕНИСОВ.


Leave a Reply

five × five =