Непролазное целомудрие, Юрий Акопян

 

Идеальная цензура – это когда автор (в духе тезисов последнего пленума ЦК КПСС и в видах исторической неизбежности коммунизма) полностью контролирует себя, а его самого полностью контролируют зав. отделом, зам. редактора, ответственный секретарь, главный редактор (все по должности), секретарь первичной партийной организации (потому что далеко видит), машинистка, корректор (обе из человеколюбия, чтобы спасти козлов от цугундера), свежая голова (с перепоя), дежурный по номеру (случайно), живые (интервью-руемые) и мертвые (книги и документы) источники информации (уже отцензурированные), верстальщик (на бутылку), хор (потому что зрит в корень), – полученный результат слой за слоем до прозрачности въедливо изучает Главлит, ставит штамп “разрешено к печати” и пишет телегу наверх о выявленной и пресеченной идеологически сомнительной запятой и просит принять оргмеры по отношению ко всем вышеназванным, за исключением хора, который всегда прав.
 
Цензура у нас была замечательная, почти идеальная. Ибо опиралась на массовое идеологическое творчество практически всех, кто имел каса-тельвств к тиражированию любого набора слов, визуальных образов и звуков, а также те, чьи наборы слов, визуальных образов и звуков получали форму пригодную для тиражирования.
 
Однажды я предложил следующую классификацию: во времена социализма по отношению к гласности существовало три типа карикатур – рисунки, предназначаемые автором для печати, рисунки, создаваемые специально дня выставок и конкурсов, но без надежды на публикацию и карикатуры, которые, придумав, не рисовали, а только пересказывали, то есть которые существовали только в устном изложении, как своеобразный фольклор.
 
Ты забыл еще одну категорию, – заметит Левон Абрамян, карикатурист и этнограф. – карикатуры, которые при-думывали, но не только не рисовали, но и никому о них не рассказывали.
 
Сам он имел в виду карикатуры на КГБ, которые иногда придумывал и в конце концов кому-нибудь да рассказывал, подтверждая таким образом справедливость поговорки о шутке, которая за пазуху не лезет.
 
Опыт бытия в цензуре показывает, что юмор не поддается цензурированию; невозможно причесать “непричесанные мысли”. Юмор можно подвергнуть лишь цензурной классифика-ции, разделить эти непричесанные мысли” хотя бы на причесанные “непричесанные мысли”, на просто “непричесанные мысли” и на “непричесанные мысли”, от которых волосы встают дыбом. Дальше элементарно – первые разрешить, вторые запретить, а за третьи голову оторвать. Хотя в целом все не так просто; с одной стороны некоторых классификаторов не орут, не сеют, а сами родятся, с другой – на любого классификатора, который предполагает, найдется классификатор, который располагает. Об этом следующая непритязательная история.
 
В 1978 году к нам в Ереванский клуб карикатуристов обратились из ЦК Л КСМ Армении с предложением взять на себя организацию республиканской выставки молодых карикатуристов, ко-тор\то предполагалось разместить в ви-тринах магазинов. Витрины мы отвергли и потребовали каталог Сошлись на буклете, премиях и на том, что они обеспечат помещение.
 
Через некоторое время все было готово. Оставался буклет. За день до открытия выставка меня и Павла Джан-гирова вызвали в ЦК КП Армении, где находился и ЦК комсомола. Там нас провели в небольшую типографию, неплохо оборудованную, чистую и уютную. “Сегодня все сделаем, а завтра утром заберете тираж”, – сказали комсомольцы. Мы достали лицевой рисунок, небольшой текст и несколько иллюстраций, среди которых был рисунок Арутюна Самуэляна (см. илл.), изящный, лиричный и невинный, как урок ботаники для пятиклассников про пестики и тычинки. Комсомольцы просмотрели материалы и остались ими довольны. Типографские оказались немногословными и мастеровитыми работниками, так что дело наше заладилось с полоборота: набор, корректурные читки, цинкография, верстка и тд.
 
Наступил вечер и я забеспокоился, успеем ли залитовать. Комсомольцы улыбнулись мягкой нетравмирующей улыбкой и, интонируя обыденность и естественность существующего положения дела, ответили в том смысле, что им здесь не нужно никакого разрешения на печатание чего-либо. Но, как они ни старались, не смогли уберечь меня от потрясения, быть может, более сильного, чем то. которое испытал герой Жванецкого. попав в закрытый распределитель. На меня снизошло озарение и я понял, что нахожусь на маленьком островке настоящей свободы слова, как на каком-нибудь легендарном Западе, или как в каком-то баснословном будущем коммунизме, где в человеке беспрепятственно раскроются все духовные богатства в условиях безграничной и тд.
 
Распираемый сатори, я поспешил поделиться чудом с Пашей, но тот все испортил вопросом: “А ты что, не знал?” Конечно, не знал, я вообще здесь впервые оказался. Хотя, разумеется, должен был догадаться, что не может Главлит контролировать инстанцию, которая спускает ему директивы.
 
Мы разошлись запоздно, и утром я в приподнятом настроении отправился за тиражом. Паша был уже на месте, но какой-то не такой, а комсомольцы и вовсе как в воду опущенные. “Что случилось?” – спросил я Пашу. “Утром, -рассказал он, – комсомольцы пошли наверх, в большое ЦК, показать страшим товарищам буклет. Те, как увидели Артюшин рисунок с титькой, такое устроили комсомольцам, такой распиздяй учинили им за пропаганду разврата, что комсомольцы спустились бледнее смерти на негнущихся ногах и тут же отправили под нож весь тираж. Я еле успел украсть пару экземпляров. Но ты не волнуйся, все в порядке: Артюшу выкинули, буклет переверстали и через полчаса будет новый тираж готов. ” “Жаль, – сказал я, – бумага была хорошая”.
 
Вот и все.
Я долго думал, как мне прокомментировать эту историю, но так ничего и не придумал. Я и тогда не нашелся, что сказать. Лишь только развел руками.
Так что я и сейчас развожу руками, потому что эта штука будет посильнее классического: “У нас в СССР секса нет.”
 

Leave a Reply

nineteen + 6 =